Согласно системе понятий сенуа, если видишь во сне половой акт, надо обязательно дойти до оргазма, а затем в реальном мире отблагодарить партнера подарком. Если же привиделся кошмар, нужно победить врагов, а потом потребовать от них подарок, чтобы сделать их своими друзьями. Наиболее желательным сюжетом сновидений был полет. Все племя поздравляло того, кто летал во сне. Первый полет во сне ребенка был подобен первому причастию. Ребенка заваливали дарами, а затем объясняли, как во сне улететь в дальние страны и принести оттуда диковинные гостинцы.
Сенуа покорили западных этнологов. Племя не знало насилия и душевных болезней. Это было общество без стрессов и войн. Работали сенуа ровно столько, чтобы обеспечить минимум, необходимый для выживания. Сенуа исчезли, когда леса, в которых они жили, начали вырубать. Но мы, тем не менее, можем попытаться использовать их знания. Утром следует записать сон, увиденный ночью, дать ему название и указать дату. Потом рассказать сон близким. Например, за завтраком. Затем необходимо двигаться дальше, применяя основные правила науки о сновидениях. Перед тем как заснуть, надо определить тему сна, решить, что вы будете делать: передвигать горы, менять цвет неба, путешествовать в дальние страны, видеть диковинных животных.
Во сне мы всемогущи. Первым испытанием на владение наукой сновидений является полет – вытянуть руки, планировать, падать штопором, набирать высоту.
Науку сновидений надо познавать постепенно. «Летные» часы придают вам уверенности и фантазии. Детям хватает пяти недель, чтобы научиться управлять своими снами. Взрослым иногда требуются многие месяцы.

Все шло как по маслу, система сама себя поддерживала. Войны были объявлены и описаны. Победители были известны, астрологи уточняли, сколько раненых и убитых останется на поле битвы. Если количество трупов не дотягивало до предсказания, жертвовали пленными.
Как же эти музыкальные гороскопы облегчали существование! Ничто не зависело от воли случая. Никто не боялся завтрашнего дня.
Астрологи освещали каждую человеческую жизнь от начала до конца. Каждый знал, куда его ведет судьба и даже куда она ведет других. Апофеозом искусства майя явилось предсказание… конца света. Он должен был произойти в X в. согласно летоисчислению, которое назовут христианским. Астрологи майя даже назвали точный час. Не желая стать свидетелями катастрофы, мужчины накануне подожгли города, убили всех своих близких и затем покончили с собой. Несколько уцелевших бежали из охваченных пламенем городов и затерялись в равнинах.
А между тем цивилизация майя была создана людьми, которых никак нельзя назвать примитивными и наивными. Индейцам майя был известен ноль, колесо (хотя и не поняли всей выгоды этого открытия), они строили дороги, их календарь с тринадцатью месяцами был точнее нашего.
Испанцы, прибыв в XVI в. на Юкатан, даже не смогли получить удовольствия, разрушая знаменитую цивилизацию майя, поскольку она сама себя уничтожила задолго до их прихода.
Однако и в наши дни еще встречаются индейцы, утверждающие, что являются дальними потомками майя. Их называют «лакандонами». И странная вещь, дети лакандонов напевают древние песни, перечисляющие события человеческой жизни. Но точного смысла слов уже никто не понимает.

Потрясение оттого, что истина раскрыта. Оттого, что всплыли все мелкие вопросы, которые уже давно беспокоили вас, как соринка в глазу. Оттого, что все внезапно обрело смысл.

Только бы это заставило вас задуматься.
И больше не забывать.
Но главное, чтобы это заставило вас объединиться.
Иначе они нас поглотят. Они уже начали.
Они сильны. Жестоки.
Яэль не верила.
Они с Томасом покинули нас навсегда.
Возможно, скоро наступит ваш черед.
Ибо в один миг все может рухнуть.
Это случилось с моими друзьями.

Кто следующий?

Глава 2

Пятница была днем Шоггота.
Яэль обожала Шоггота. Это имя очень ему подходило и напоминало о персонаже одной из ролевых игр, которыми она увлекалась в пансионе. Ее пятничный клиент был на него похож — толстяк в плаще, усеянном десятками глаз, нанизанных на булавки.
Яэль продавала глаза. И мертвых животных.
Она работала в «Деланде», парижском доме чучел, история которого насчитывала уже более полутора веков. Прошло два года с тех пор, как Яэль как-то летом начала там подрабатывать. Работа была интересной и необычной. Постепенно она превратилась из временной в постоянную, и Яэль забыла о том, что она не имеет никакого отношения к ее образованию и дипломам.
Годы учебы были трудными. Закончив школу, Яэль стала изучать филологию. Четыре года спустя она поехала в Соединенные Штаты Америки, где собиралась работать над темой «Литература и расширение языковых границ». Она сделала все от нее зависящее, чтобы получить эту стажировку. Год в Портленде, штат Орегон, прошел с переменным успехом. В Америке Яэль чувствовала себя неуютно и с радостью вернулась домой. Еще целый год она пыталась учиться в магистратуре, работая по вечерам официанткой и продавщицей готового платья, пока однажды июльским утром не оказалась перед этим странным магазином. В витрине висело объявление: требуется сотрудник на лето. Тогда и закончились ее попытки получить степень магистра. И спустя два года она все еще работала в «Деланде».
Обязанности Яэль была разнообразными.
Она встречала покупателей, консультировала их, разбирала новые поступления, обрабатывала засушенных насекомых, подготавливала к продаже бабочек, которых присылали целыми ящиками. Но, к счастью, в ее обязанности не входило изготовление чучел. Этим занимался ее коллега, Лионель. Яэль совершенно не хотелось потрошить собак и набивать их паклей. По пятницам Яэль принимала партии стеклянных глаз. Каждая пара была уникальна, поставщик никогда не повторялся.
Шоггот приходил каждую пятницу вот уже больше четырех месяцев. Он делал из стеклянных глаз украшения, нанизывал на булавки рядом с теми, что уже висели на его плаще, или вставлял в перстни, унизывавшие его толстые пальцы.
Шоггот рассматривал стеклянные шарики, склонив голову набок и светясь нежностью. На его затылке, покрытом редкими жесткими волосами, появлялись жирные складки. Он перебирал образцы, облизывал губы, и наконец кивал, когда выбор был сделан. А потом уходил, унося свои сокровища.
Несмотря на его отталкивающий вид и странные манеры, Яэль со временем начала чувствовать к нему нечто вроде привязанности. Он был забавным и безобидным, чего нельзя было сказать об остальных клиентах. Хуже всех была мадам Кошерин, сварливая старуха, которая раз в три месяца являлась с новой собакой и требовала, чтобы ей сделали чучело. В первый раз Яэль не поняла, чего она хочет, и долго уверяла клиентку, что все будет сделано так как она пожелает, но только после того, как бедное животное умрет. Тогда собаку нужно будет завернуть в ткань, держать на холоде и принести не позже, чем через сутки — это она говорила каждому клиенту, давно не вникая в смысл этих слов. Но старуха раздраженно трясла головой: чучело ей было нужно немедленно. Мадам очень любила свою собачку, но теперь она ей мешала, потому что стала слишком громко лаять. Мадам Кошерин хотела жить лишь с воспоминаниями о ней, этого ей будет «вполне достаточно». Яэль проводила странную женщину до дверей, объясняя, что ничем не может помочь и что нельзя избавляться от собаки таким образом. Через три месяца старуха снова стояла на пороге с другой собакой, но с тем же требованием. Яэль сообщила в полицию, но там лишь посмеялись над этой историей. Обращение в Общество защиты животных тоже не помогло, и мадам Кошерин приходила три-четыре раза в год с очередной собачкой. Надменная и презрительная, она напоминала Круэллу из диснеевского мультика «101 Далматинец». Яэль дошла до того, что стала мечтать о новом чучеле, которое повесит на стену среди голов оленей и ланей — чучеле мадам Кошерин.
Бывали и другие случаи. Иногда приходилось целый час утешать какого-нибудь клиента. Некоторые люди, особенно пожилые, теряя собаку или кошку, лишались последнего друга. Они плакали, как будто хоронили родственника. Со временем Яэль научилась не осуждать людей, желавших сделать чучело из своего питомца. Некоторые заказывали коврик из кошки, чтобы класть с собой в постель, потому что раньше любимая кошка всегда спала с ними; другие хотели поставить на каминную полку голову своего пуделя, чтобы гладить его, как прежде. Большинство подобных просьб, которые поначалу казались Яэль дикими, были вызваны глубоким чувством утраты.
Вот из-за этих трогательных и удивительных историй она уже много месяцев оставалась в «Деланде», который казался ей чем-то вроде клуба, где собираются необычные люди.
Шоггот вошел, кивнул Яэль и сразу спросил:
— Новые есть?
Яэль одновременно с ним произнесла те же слова про себя. Всегда один и тот же вопрос, один и тот же ответ.
— Да, как обычно.
Она открыла шкафчик под прилавком и достала две бархатные подставки.
— Вот, пожалуйста, посмотрите.
Шоггот сглотнул, потирая руки и разглядывая стеклянные шарики. Его глаза горели от нетерпения.
Яэль наблюдала за ним, прислонившись к высоким шкафам со множеством выдвижных ящичков. Она часто задумывалась, почему в «Деланде» всегда цаврят покой и умиротворение? Может быть, дело в самом здании, особняке начала восемнадцатого века? Или в безмолвных головах мертвых животных? Мягкие шкуры, мех… Безмятежные чучела, казалось, славили смерть, свидетельствуя в то же время, что она не все может уничтожить и забрать с собой.
Шоггот тряхнул тяжелой головой. Выбор сделан.
— Я возьму эти два. С синим отливом... И самый большой.
Яэль кивнула, завернула стеклянные глаза в папиросную бумагу и взяла деньги. Купюра была влажной: Шогготу было жарко, он вспотел. Расплатившись, он исчез в глубине длинного коридора, ведущего к лестнице на первый этаж.
День прошел без происшествий; скоро будет пора закрывать магазин.

Яэль собрала волосы в узел и вышла в вечернюю жару.
Ей очень нравился Париж в августе. Четкие очертания серебристо-серых домов, острые словно лезвия, в жарком душном воздухе. Яэль поправила темные очки и стала спускаться по улице Бак. Ее высокая фигура мелькала в витринах. Никто не попался ей навстречу, даже машин почти не было. Город опустел.
Яэль шла к площади Данфер-Рошро, рядом с которой жила. Редкие машины лениво проезжали по плавящемуся от жары асфальту. Через пять минут она уже была на улице Даро. Толкнула тяжелые ворота, прошла через двор, вдоль невысоких деревьев в массивных деревянных кадках, и по наружной лестнице поднялась к своей двери.
Квартира, где много лет жили ее родители, была в своем роде уникальной: плод безумных идей архитектора, строившего в 1980-е годы сеть подземных парижских коммуникаций. Яэль вошла в прихожую, бросила тряпичную сумку, и скинула босоножки, мельком посмотрев в большое зеркало, висевшее напротив входной двери.
Главной комнатой была гостиная — пятьдесят квадратных метров, высокие потолки. Наверх вела лестница; в нише между первым и вторым этажом Яэль устроила кабинет. На втором этаже лестница, поднимавшаяся вдоль стены, превращалась в круговую галерею, куда выходили двери комнат. А надо всем этим, на высоте семи метров над полом, была крыша с огромными окнами, через которые в квартиру лился солнечный свет.
Но самым необычным в гостиной был стеклянный пол. Бежевые стены, диван, обтянутый тканью с африканским орнаментом, низкий восточный стол и китайские ширмы отражались в огромной плите из черного стекла.
Солнце пробивалось сквозь окна на крыше, заливая светом теплую обивку кресел и шторы. Золотистые лучи падали на пол, не преломляясь. Они проходили насквозь. Под толщей темного стекла можно было разглядеть, как стены уходят вглубь еще метров на пятнадцать, их очертания расплывались в сгущающемся мраке. Внизу была настоящая бездна.
Яэль включила прожекторы, вмонтированные в камень в десяти метрах ниже пола. В освещенных недрах Парижа теперь были видны два водосборника, расположенные друг напротив друга, а под ними — водоем, связанный с канализационной системой города.
Архитектор нарочно обнажил часть подземных коммуникаций, куда сливалась вода с городских улиц. Он сделал окно в «защитном панцире», как он его называл, чтобы показать сложное устройство очистительной системы. В дождливые дни можно было видеть, как потоки пены хлещут из водосборников в бурлящий резервуар.
Яэль повернула выключатель, и мрак, подобно струе гейзера, ринулся из бездны наверх. Стеклянный пол быстро темнел, теряя прозрачность.
Большинству гостей Яэль это зрелище не нравилось. У них кружилась голова от высоты, они пугались того, что под ногами пропасть. Яэль, напротив, любила вглядываться в бездну, как другие любят смотреть на огонь. Она могла часами смотреть на воду, бурлящую в полутьме.
Было уже больше восьми часов вечера. Сверху послышалось недовольное мяуканье. Трехцветный кот, встопорщив усы, сбежал по лестнице.
— Кардек! — позвала его Яэль. — Тише, я дома.
Кот бросился к ней и с мурлыканьем стал тереться о ее ноги. Когда Яэль выбирала ему имя, она увлекалась эзотерикой. В то время она интересовалась магией: смотрела фильмы о волшебниках, покупала книги с заклинаниями, в компании подруг пыталась вызывать духи умерших. Кот, занимавший важное место в мифологии, был назван в честь основателя спиритизма, Алана Кардека.
— Знаю, знаю, я тоже соскучилась, — сказала Яэль, наклонившись, чтобы погладить кота. Она недавно забрала его от соседки, у которой он провел две недели, пока Яэль уезжала в отпуск на Родос.
Яэль прошла под аркой, разделявшей гостиную и кухню, и спустилась на несколько ступеней. Три окна пропускали так много света, что плитки пола сверкали и казались еще ярче. Яэль налила большой стакан холодного томатного сока, вернулась в гостиную и села в кресло. Кардек тут же прыгнул к ней на колени и развалился, щурясь от удовольствия. Яэль сделала несколько глотков и только тогда заметила красную лампочку автоответчика.

«17:20. Привет, дорогая, это Тифани. Слушай, мне ужасно жаль, но я не смогу сегодня прийти. Пат пригласил меня на уик-энд в Реле-и-Шато … Тысяча извинений. Встретимся, как только вернусь. Целую. И… э-э… ты все-таки выберись куда-нибудь, не сиди дома, как зачумленная. Сейчас август, жарко, на улицах полно симпатичных туристов! Пользуйся случаем! Обнимаю! Конец сообщения».
Яэль вздохнула и откинулась в кресле. Почесала кота за ухом.
— Пятничная вечеринка отменяется, — разочарованно сказала она. — Но ты-то рад, да? Все будет, как ты любишь: я весь вечер просижу перед телевизором и буду чесать тебя за ухом.
Вдруг зазвонил телефон.
— Да?
Тишина.
— Алло? — повторила Яэль. — Я ничего не слышу.
Она подождала еще несколько секунд: вдруг, вдруг звонят с мобильного телефона и связь плохая. В трубке послышался хруст и звон, словно кто-то бил стекло.
— Алло?
Хруст повторился. Как будто стакан разбили, подумала Яэль.
Затем раздался щелчок, и связь прервалась. Яэль немного удивилась и положила трубку. Подождала немного, но никто не перезвонил. В квартире было очень тихо. Даже Кардек больше не мурлыкал.
Яэль допила сок и задумалась о том, как потратить вечер. Прислушалась к себе. Ей хотелось новых впечатлений, хотелось расслабиться. Тифани права, нечего сидеть дома.
Яэль сразу поняла, куда пойдет. В «Чокнутую скрипку», хорошо знакомый ей бар на улице Монтань-Сен-Женевьев, излюбленное место приезжих англичан. Там можно немного выпить и поболтать по-английски. Яэль осторожно переложила кота с колен, поднялась наверх и включила воду в душе. Кардек забрался на подлокотник кресла и посмотрел вверх.
Стоял тихий августовский вечер. В большом зеркале в прихожей отражались входная дверь и шкаф рядом с вешалкой. Вдруг в зеркале, затуманив его поверхность, медленно проступила тень. Кот спрыгнул с кресла и, припадая к полу, стрелой помчался наверх. Тень беззвучно сгустилась, а затем рассеялась, и зеркало вновь отражало прихожую, освещенную заходящим солнцем.

***

— Что ты делаешь?
— Я хочу понять, не нахожусь ли сама с некоторых пор под манипуляцией…
Спустя несколько минут напряженных изысканий она покачала головой.
— Я не вижу ничего по поводу «Деланда», что было бы тем или иным образом связано со мной или с Тенями. Видимо, искать нужно в другом месте…
Она отодвинула клавиатуру.
— Э-э-э… Позволь, я тоже взгляну? — спросил Томас. — Ты подала мне одну идею.
Он начал поиск таким же образом, залезая на сайты учреждений и виртуальных архивов экономических журналов.
— Я думаю, можно с уверенностью сказать, что Тени — весьма могущественные люди, — сообщил он, — правда? Как будто за спиной официальных руководителей и им подобных всегда есть кто-то еще. Так вот, я хочу просто применить это умозаключение к нашей ситуации и конкретным обстоятельствам, которые мы имеем.
Яэль не была уверена, что понимает, о чем речь.
— Каким?
— На нынешний момент мы знаем личности только двух людей.
— Лангин и его патрон: Люброссо.
— Именно. Кто сказал, что у Люброссо нет руководителя выше? А что, если тот, кто отдавал приказы Люброссо по поводу тебя, и был его вышестоящий начальник?
— Я думала, что он был владельцем этой фабрики.
— Это еще не значит, что нет никого выше.
Томас принялся просматривать газетные статьи о людях, связанных с этой сферой промышленности.
Журналист настолько увлекся, что позабыл следить за входом. Спустя десять минут он острожно коснулся пальцем экрана.
«…Перекупка швейцарским банкиром Генри Бонневилем стекольного завода Люброссо, чтобы внедрить на французской территории его…»
Яэль пробежала глазами статью, в которой не было ничего интересного, кроме информации о том, что завод с некоторых пор входил в группу предприятий, принадлежавших швейцарскому миллиардеру. Она уже готова была сказать, что из этого невозможно ничего извлечь, помимо факта причастности к делу этого женевского банкира, но вдруг ей на глаза попалась фотография, иллюстрировавшая статью.
Генри Бонневиль, одетый в элегантный костюм, сделанный на заказ, улыбался в объектив.
Яэль оперлась на стул Томаса, чтобы удержаться на ногах.
Этот Бонневиль был отлично ей знаком.
Но под другим именем.

50
Генри Бонневиль представлял собой скопление парадоксов. Сколь мягким и дряблым выглядело его тело, столь же твердым и резким был взгляд. Спокойная улыбка казалась абсолютно безмятежной, но в уголках губ таилась угроза.
Фотография из журнала, изображающая делового человека, не оставляла никаких сомнений, что это он. Но в памяти Яэли он оставался робким и неловким.
Шоггот.
— Это один из моих клиентов, — сказала она, с трудом веря себе.
Томас пристально посмотрел на нее.
— Ты хочешь сказать, что он похож на…
— Нет, это он! Чем больше я смотрю, тем меньше у меня остается сомнений. Двух таких людей быть не может. Этот… банкир — мой клиент, который приходит по пятницам. Тот, который покупает у меня стеклянные глаза.
— Каков он?
— Это тихий толстяк, который делает украшения из стеклянных глаз и повсюду их цепляет.
— Словно сообщая, что двух глаз для того, чтобы смотреть, ему недостаточно?
Но Яэль, узнавшая много за последние дни, поправила:
— Словно сообщая, что он может достать себе столько глаз, сколько ему понадобится; и чем больше будет разновидностей, тем лучше и правильнее будет картина, которую он видит. При этом важно не столько количество…
— …нужно знать, как смотреть.
Яэль откинула голову назад.
— Я никак не могу поверить, что этот тип — банкир.
— И не какой-то там мелкий, — уточнил журналист, снова взявшись за клавиатуру, чтобы углубиться в исследование.
Темные силуэты, будто тени на светлом фоне, проходили за стеклянной дверью игрового клуба.
Томас выудил множество информации о Генри Бонневиле.
Высветился список пятидесяти самых богатых людей, подготовленный журналом «Форбс».
— Он на тридцать седьмом месте.
— Достаточно богат, чтобы делать то, что хочет, не выставляя себя на всеобщее обозрение, — сделала вывод Яэль. — Но почему этот человек переодевался… четыре месяца, каждую пятницу, чтобы приходить ко мне?
— Он вполне мог бы следить за тобой издалека, а это словно игра. Ой, посмотри-ка сюда!
Он выделил несколько строчек статьи.
«…для господина Бонневиля, приезжающего в Париж каждую пятницу для участия в заседании совета администрации группы компаний «Лодван; ее активы…»
— Он извлекал пользу из своих профессиональных нужд, чтобы одновременно посещать тебя. Он хотел узнать тебя поближе.
— Значит, это он стоит за всем, что со мной произошло, не так ли? Тогда он расскажет мне, зачем. Объяснит, каким образом они устроили для меня это безумное представление с тенями в зеркалах, как вторглись в мой компьютер. Где конкретно он живет в Женеве?
— Яэль, я не думаю, что это хорошая идея…
Яэль холодно оборвала его.
— Мне нужен его адрес.

***

Эпилог


Интернет-дневник Камеля Назира

Я знал одну пару — с тех прошло уже несколько лет, — Яэль и Томаса, которые попали под колесо истории.
Они не были добровольцами.
У них не было выбора.
Их зацепило.
Я не знаю, что с ними стало.
Все, что я выложил на этих страницах, не является сверхсекретными данными. Всю эту информацию можно раздобыть, если хорошенько поискать. Она есть, она доказана, она далека от мифов, связанных с теорией заговора, речь идет только о проверенной информации. Достаточно свести концы с концами, связать их друг с другом. Определенным образом люди, которые играют с нами, которые нам лгут, пользуются нашим невежеством, нашим примиренчеством, и рассчитывают на это. Потому что мы полагаем, что свобода и демократия даны нам раз и навсегда — и теряем бдительность.
Есть столько вещей, скажете вы мне, за которыми нужно каждодневно следить. Работа, неоплаченные счета, семейная жизнь, личные проблемы, дети… Все так.
Но именно на этом строится наш новый мир.
Новый мировой порядок.
На наших сомнениях, наших страхах, наших маленьких повседневных битвах, которые заставляют нас обращать слишком мало внимания на мировые проблемы.
Не забывайте, что эта история — чистая правда.
Расскажите о ней другим. Но помните, что за вами следят. Постоянно.
К тому же, они уже знают, что вы прочли мой рассказ. Каким образом, спросите вы? Но ведь вы купили книгу? Заплатили чеком или кредитной картой? Значит, вас уже заметили.
Взяли книгу из библиотеки? Значит, вас уже заметили.
Скачали ее из интернета? И в таком случае, вас уже заметили.
Вам принес ее друг? Очень может быть, что вас заметили, благодаря чипу RFID, да и вашего друга — тоже.
Вы думаете, что я слегка преувеличиваю? Тогда подождите несколько лет. Но не исключено, что будет уже слишком поздно.
Мой дед говорил, что в этой скверной системе паранойя превращается из недостатка в добродетель. А вы как считаете?
Давайте подумаем. В голове, по крайней мере, свобода мысли у нас еще сохранилась.
Но надолго ли?
Будет логично, если я завершу свое повествование двумя важными высказываниями, которые, я надеюсь, все вам объяснят. Вот слова американца, Бержамина Франклина:
«Те, кто отказывается от свободы ради временной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности».
Мы должны быть бдительными, поскольку во имя свободы и безопасности нашей системы, нашего сообщества, мы начинаем меньше ценить наши личные свободы. Вот где скрывается опасность. Таким образом рождаются фашистские государства.
При молчаливой поддержке своего народа.
В то время как законы нашей цивилизации ужесточаются, мне хотелось бы вспомнить слова Монтескье, которые вызывают во мне трепет:
«Свобода есть право делать все то, что дозволено законами».

Камель Назир,

12 сентября 2005.

Памяти двух пропавших друзей.

21:00 Журнал «Вокруг Света» устроит для покупателей викторину, среди призов которой — билеты на закрытый показ нового фильма «Люди в черном-3».

23:00 Издательство «Азбука-Аттикус» и «Байкал» угостят алкогольными коктейлями, приготовленными по мотивам детективов Ю Несбё.

23:15 Издательство «Рипол Классик» познакомит вас с героями книги Патрика Несса «Поступь Хаоса», а диджей при помощи электронной музыки и видеоинсталляций создаст непередаваемую атмосферу постапокалиптического приключения. Эксклюзивные подарки для каждого покупателя!

Центральная аллея

21:00 Алексей Венедиктов и Виталий Дымарский (радиостанция «Эхо Москвы») представят самый читаемый журнал последнего времени — «Дилетант». Возможны неожиданные гости.

22:00 Мастер-класс и индивидуальные консультации покупателей от известного имиджмейкера Яны Павлидис. Шопинг-викторина, среди призов которой — подарочный набор парфюмерии Calvin Klein — BEAUTY, купоны на скидки в аутлуках Европы и многое другое!

Центральная касса

23:00 Лотерея от книжного магазина «МОСКВА». Розыгрыш Главного приза «Бессонницы» — Подарочного Сертификата на 5000 рублей. И не забудьте получить свой «билетик счастья» у нашего «сердечного» человека!

Фотоотдел

21:00 Каждый гость «Бессонницы» сможет сфотографироваться с символом книжного магазина «Москва» — сердцем и БЕСПЛАТНО получить распечатанное фото на память! Возможность выиграть купон на изготовление экспресс-фотокниги и супер-приз для покупателей! Партнер акции — компания «РИАН-ФОТО».

Фотоаллея

21:00 Издательство «Авваллон-Ло Скарабео» раскроет секреты гадания на картах Таро. Экспресс-прогноз на картах Таро для всех покупателей!

23:00 Играем в «Мафию» на английском совместно с «ВКС-International House». Памятные сувениры и скидочные купоны на обучение в школе в подарок!

Семейный квартал

21:00 Эксперты популярного журнала «Psychologies», участвовавшие в создании серии книг «Сделать счастливыми наших детей», ответят на вопросы гостей и… детей гостей «Бессонницы». И все это в теплой «домашней» атмосфере — за чаем с печеньем.

21:00 Специально для самых юных гостей завораживающие фокусы продемонстрирует настоящий иллюзионист! Кроме того, читателей ждет знакомство с книгой «Иллюзионист. Нэш Блейз в параллельном мире» Антонио Казановы.

21:00 Кулинарный мастер-класс от издательства «Эксмо» и журнала «Хлеб&Соль». Известный повар Артем Князев приготовит блюдо по рецепту из книги «Рецепты грузинской кухни, которые вы любите» — настоящие грузинские козинаки! Угощение для всех!

22:00 Издательство «Азбука-Аттикус» совместно с компанией «Ив Роше» и журналом «Hairs» представят серии книг «Debrett’s» и «О чем говорят женщины». Для покупателей — экспресс-макияж и прически от салона красоты «Ив Роше» в подарок! При покупке 2-х книг серии «Debrett’s» — актуальный номер журнала «Hairs» в подарок!

22:30 Елена Микулина расскажет о своей мистической книге «Вкус смерти безупречен». Дегустация вина для всех покупателей!

23:15 Классика мирового кино non-stop! Генеральный партнер — «Престиж Синема».
В программе:
«Сладкая жизнь» Федерико Феллини
«Семейный портрет в интерьере» Лукино Висконти
«Бал» Этторе Скола
«Вальсирующие» Бертрана Блие

Мы бредем по лесу на юго-востоке от города – он спускается к реке, а потом переходит в болото. Бен велел мне насобирать болотных яблок и заставил взять с собой Манчи. Вапщето Киллиан купил его, чтобы подмазаться к мэру Прентиссу, и вот мне подарили на ДР щенка, хотя я и не просил щенка, а просил починить мой ядерный мопед, чтобы не таскаться пешком по всему городу как дурак, но нет, с днем рожденья Тодд, вот тебе новенький щенок Тодд, и пусть ты его не просил Тодд, угадай кто теперь будет кормить его, дрисеровать, купать, выгуливать и слушать его идиотский треп, потомушто он уже вырос и успел заразиться говорильным микробом! Угадай!
– Ка-ка, – тихо тявкает Манчи себе под нос. – Ка-ка, ка-ка.
– Давай уже, делай свои дела и хорош тявкать!
Я вырываю придорожный сорняк и замахиваюсь им на Манчи, но он припускает вперед, и я не попадаю. Вапщето я и не думал попадать, дурачился просто, но этот гад все равно смеется. Я иду дальше, махая сорняком из стороны в сторону, щурясь от сонца и пытаясь ни о чем не думать.
По правде говоря, болотные яблоки нам даром не сдались. Если очень захочется, Бен может купить их в лавке мистера Фелпса. И вторая правда: поход на болото за яблоками – не мужское дело, у мужчин всегда есть работа поважней. Но офециально я пока не мужчина, стану им только через тридцать дней. Я прожил двенадцать долгих лет по тринадцать месяцев каждый, а потом еще двенадцать месяцев, то есть до самого важного дня рождения мне остался ровно один месяц. Все уже строят планы и готовятся к празднику: наверное, будет вечеринка, хотя у меня в голове на этот счет мелькают какие-то странные картинки, очень темные и яркие одновременно, но в любом случае я скоро стану взрослым, а собирать яблоки на болоте – не дело для мужчины и даже для почти-мужчины.
А всетаки Бен знает, что может послать меня за яблоками и я пойду как миленький, потомушто болото – единственное место в окрестностях Прентисстауна, где можно чутьчуть отдохнуть от постоянного Шума, который разбрызгивают вокруг себя мужчины, от бесконечного лязга и дребезга, которые не смолкают даже ночью, когда город спит, от мыслей, которые всегда и у всех на виду. От мужчин и от их Шума. Не понимаю, как это они до сих пор друг друга не переубивали.
Мужчины – очень Шумные создания.
– Белка! – вопит Манчи и бросается в поле, хоть я и ору на него как ненормальный. Ну а я, конечно, лечу за ним по этому клятому полю (на всякий случай оглядываюсь по сторонам: нет ли кого поблизости), потомушто Киллиан спятит от злости, если Манчи провалится в какую-нибудь клятую дыру, и я буду во всем виноват, хоть я вапщето не просил дарить мне никаких клятых собак.
– Манчи! А ну ко мне!!!
– Белка!
Я продираюсь через высокую траву, в ноги впиваются грублеты. Один лопается, когда я пытаюсь его сбросить, и на кроссовках остается яркое зеленое пятно, которое ничем не отмоешь – знаю по опыту.
– Манчи! – в бешенстве ору я.
– Белка! Белка! Белка!
Он прыгает вокруг дерева и лает, как оголтелый, а белка скачет туда-сюда по стволу и дразнится. Ну-ка, собачка, ну-ка, ну-ка, звучит в ее Шуме, поймай меня, поймай! Ну-ка, ну-ка, ну-ка!
– Белка, Тодд! Белка!
Черт подери, какие же они тупые, эти звери.
Я хватаю Манчи за шкирку и больно шлепаю по заду.
– Ой, Тодд? Ой? – Бью еще. – Ой, Тодд?
– Хорош!!! – Мой Шум такой громкий от ярости, что я едва слышу собственные мысли – и очень скоро пожалею об этом, сейчас поймете почему.
Ну-ка мальчик, ну-ка мальчик, обращается белка ко мне. Поймай меня, ну-ка, мальчик.
– Катись к чертям! – кричу я ей, только использую совсем другое слово – то, вместо которого полагается говорить «фиг».
И почему я не огляделся по сторонам? Дурачина.
Из высокой травы на меня выпрыгивает Аарон: он отвешивает мне оплеуху, царапая губу перстнем, а потом замахивается кулаком и бьет прямо в скулу. До носа не достает – я падаю, уворачиваясь от удара, и выпускаю из рук Манчи. Он летит обратно к белке, предатель, и лает как оголтелый, а я падаю на траву и весь измазываюсь в соке грублетов.
И сижу там, на земле, тяжело дыша.
Аарон нависает надо мной, в его Шуме цитаты из писания и из последней проповеди, и Следи за языком, Тодд, и найти жертву, и святой мученик избрал свой путь, и Господь слышит, и целый вихрь картинок, которые есть в Шуме каждого, а между ними мелькает…
Что? Что это за бред?..
Но Аарон уже блокирует мысль громким отрывком из проповеди, а я смотрю ему в глаза и ничего не хочу знать. Ничего. Я чувствую вкус крови – перстень рассек мне губу, – и не хочу ничего знать. Он никогда сюда не приходил, мужчины вапще не ходят на болото, на то есть свои причины, здесь никого не должно было быть, кроме нас с Манчи, но Аарон стоит передо мной и я не хочу не хочу не хочу ничего знать.
Он улыбается мне сквозь бороду, улыбается мне, сидящему в траве.
И кулак у него улыбчивый.
– Следи за языком, Тодд, – говорит он. – Мы все связаны языком, как узники цепью. Неужели церковь ничему тебя не научила, сын мой? – И повторяет свою излюбленную фразу: – Если падет один, падут все.
Хорошо, Аарон, думаю я.
– Следи за языком, Тодд.
– Хорошо, Аарон.
– Что это еще за «черти»? Ты что себе позволяешь? Я все слышу, Тодд. Шум тебя выдает. Он всех выдает.
Не всех, думаю я, а вслух говорю:
– Прости, Аарон.
Он наклоняется ко мне, близко-близко, такшто я чую его дыхание, тяжесть его дыхания, которое цепкими пальцами хватает меня за горло.
– Господь слышит, – шепчет Аарон. – Господь слышит.
Он вновь замахивается, я шарахаюсь в сторону, а он хохочет и уходит, вот так запросто, уходит в город по тропе и уносит с собой Шум.
Я весь дрожу, кровь стучит в голове от удара и от неожиданности, и от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я так дрожу, что даже не сразу могу встать и пойти искать собаку. Что он вапще тут делал, черт возьми? Я пытаюсь думать, но в голове до сих пор стучит от ненависти (и от страха, да, от страха, заткнись!), и я даже не смотрю по сторонам, Аарон ведь еще может слышать мой Шум. Но я не смотрю. Не смотрю.
А потом всетаки оглядываюсь, встаю и нахожу свою собаку.
– Аарон, Тодд? Аарон?
– Никогда не произноси это имя, Манчи.
– Кровь, Тодд? Тодд? Тодд? Тодд? Кровь?
– Знаю. Заткнись.
– Ну-ка, – без всякой задней мысли повторят он за белкой, и голова у него пуста, как ясное небо.
Я шлепаю его по заду.
– Это тоже не смей говорить!
– Ой, Тодд?
Мы идем дальше, держась подальше от реки слева от нас. Начинается она далеко к северу от фермы, потом проходит несколько узких ущелий в восточной части города, а здесь постепенно сходит на нет и превращается в болото. К заболоченным берегам реки лучше не соваться, потомушто здесь живут кроки – огромные кроки, которым ничего не стоит сожрать почти-мужчину и его пса. Их спинные плавники выглядят точьвточь как кусты, а если подойти к ним слишком близко – БАХ! – они выскочат из воды, щелкая зубами и лязгая когтями, и тогда ты точно не жилец.
Мы обходим заболоченный берег стороной, и я пытаюсь свыкнуться с приближающейся болотной тишью. Смотреть тут особо не на что и делать нечего, поэтому мужчины сюда и не ходят. И еще из-за вони. Я не говорю, что здесь ничем не пахнет, но всетаки вонь не такая ужасная, как они воображают. Это вонь их воспоминаний, а не настоящая вонь – они чуют то, что было раньше. Горы трупов. У спэков и людей были разные притставления о том, как хоронить покойников. Спэки просто бросали своих в болото, те уходили на дно, и все было нормально – наверное, потомушто их тела так устроены. Ну, Бен так говорит. Из воды, грязи и спэкской мертвечины не получалось никаких ядов, они только абагащали болото, как человечья плоть абагащает почву.
А потом спэкских трупов стало много, очень много, даже болото не могло столько проглотить, а оно у нас гигантское, будь здоров. И живых спэков не осталось совсем, понятно? Только их трупы, горы трупов, которые гнили и воняли черт знает сколько времени, пока болото снова не стало болотом. До тех пор там были только мухи, вонь и черт знает какие еще микробы, заготовленные спэками спецально для людей.
Вот в таком мире я родился, в таком сумасшедшем мире, где болота и клатбища были переполнены, а город – наоборот. И я ничего не помню – не помню, как жилось в мире без Шума. Папа заболел и умер до моего рождения, потом и мама тоже – ну, это понятно, тут ничего странного. Меня приютили Бен с Киллианом. Они меня вырастили. Бен говорит, моя ма была последней из женщин, но все так говорят о своих мамах. Может, Бен и не заливает, он и правда так думает, поди тут разберись.
Я самый младший житель города. Раньше я швырял камни в полевых ворон вместе с Регом Оливером (он на семь месяцев и восемь дней старше меня), Лайамом Смитом (старше на четыре месяца и двадцать девять дней) и Сэбом Манди, он почти мой ровесник, но и он перестал со мной водиться, как только стал мужчиной.
Так происходит со всеми, кому исполняется тринадцать.
Это городской обычай. Мальчики становятся мужчинами и ходят на собрания, куда пускают только мужчин – уж не знаю, о чем они там разговаривают, – но детей туда точно не пускают, и если ты последний ребенок в городе, то дожидаться взросления приходится в одиночку.
Ну, разве что собаку можно завести.
В общем, перед нами болото с извилистыми тропами, которые ведут в обход самых страшных участков воды, мимо больших сучковатых деревьев – высоко-высоко над нашими головами из их ветвей складывается колючий полог. Воздух густой, темный и тяжелый, но эта густота, темнота и тяжесть совсем не жуткие. Здесь полным-полно живности, которой нет никакого дела до города и его жителей, множество птиц, змей, лягушек, кивитов, белок обеих разнавидностей и (ей богу, не вру!) кассор или даже два, ну и красные змеи конечно, куда без них. И хотя вокруг темень, сквозь полог тут и там пробиваются косые лучи света. Если хотите знать мое мнение (ну мало ли, вдруг хотите), для меня болото похоже на большую, уютную, не слишком Шумную комнату. Темную, но живую. Живую, но дружелюбную. Дружелюбную, но не назойливую.
Манчи задирает заднюю лапу почти на все, что встречается нам на пути. Когда писать становится нечем, он идет к ближайшему кустику – видимо, по другому важному делу.
Болото не возражает. С чего бы ему возражать? Здесь всюду сплошная живность, которая рождается, живет по своим законам, умирает и поедает себя, чтобы расти. Я не говорю, что здесь вапще нет Шума. Таких мест на свете не бывает, от Шума нельзя укрыться, но всетаки тут потише, чем в городе. Болотный Шум другой, не то что человеческий, он состоит из сплошного любопытства. Здешним тварям интересно, кто ты и надо ли тебя бояться. А город и так знает о тебе все, но хочет знать еще больше и бить, бить тебя этим знанием, покуда от самого тебя, от твоих мыслей ничего не останется.
Вапщем, болотный Шум – это мысли птиц, на уме у которых сплошные птичьи хлопоты. Где еда? Где дом? Где безопасно? А еще это мысли восковых и ржавых белок (восковые – наглое хулиганье, их хлебом не корми, дай подразниться, а ржавые похожи на тупых детей), и иногда болотных лис (они охотятся на белок и поэтому имитируют их мысли), и совсем уж редко – мавенов, которые поют свои странные мавенские песни. Один раз я даже видел кассора – он удрал от меня на длинных тонких ногах, – хотя Бен говорит, что мне почудилось, кассоры давнымдавно не живут на болоте.
Ну, не знаю. Я верю своим глазам.
Манчи выходит из-за кустика и садится рядом со мной: я стою посреди тропы. Он оглядывается по сторонам и говорит:
– Хорошо ка-ка, Тодд.
– Не сомневаюсь.
Черт, пусть только попробуют подарить мне еще одну собаку на деньрожденья! Чего я хочу, так это настоящий охотничий нож, как у Бена. Вот подарок так подарок!
– Ка-ка, – тихо говорит Манчи.
Мы идем дальше. Заросли болотных яблонь находятся в глубине болота: надо одолеть еще несколько тропинок и перебраться через упавшее дерево. Мы подходим к нему, и я беру Манчи на руки, чтобы поставить на ствол. Он прекрасно понимает, что я делаю, но все равно лягается как ненормальный, суетится не пойми с чего.
– Да успокойся, идиотина!
– Пусти, пусти, пусти! – верещит он, царапая лапами воздух.
– Тупая псина.
Я ставлю его на ствол и забираюсь сам. Мы вместе соскакиваем на землю: Манчи при этом вопит «Прыг!» и потом еще долго повторяет это слово, скача по тропинке.
После бревна идет настоящая болотная темень, и первым делом в глаза бросаются старые спэкские здания. Они проступают из темноты, похожие на куски подтаявшего мороженого, только размером с дом. Никто не знает или не помнит назначения этих построек; самой правдоподобной мне кажется идея Бена – он у нас горазд на хорошие идеи, – что они связаны с похоронными ритуалами. Может, это что-то вроде церквей, только ведь у спэков ничего похожего на рилигию не было.
Держась от них на порядочном расстоянии, я вхожу в яблоневую рощицу. Яблоки спелые, почти черные – съедобные, сказал бы Киллиан. Я срываю одно с ветки, откусываю, и на подбородок сразу брыжжет сок.
– Тодд?
– Что, Манчи? – Я достаю из кармана свернутый пакет и начинаю бросать в него яблоки.
– Тодд?! – повторяет пес, и только тут я замечаю перемену в его голосе. Оборачиваюсь: Манчи смотрит на спэкские постройки, – шерсть дыбом, уши дрожат как ненормальные.
Я выпрямляюсь.
– Что такое, малыш?
Он уже рычит и злобно скалит пасть. В голове у меня снова начинает стучать.
– Крок? – спрашиваю я.
– Тихо, Тодд, – рычит Манчи.
– Молчу-молчу. Но что там?
– Там тихо, Тодд. – Он лает – и это настоящий собачий лай, обычное «Гав!». Меня как бутто пробивает электрический заряд – еще чутьчуть, и я стану биться током.
– Слушай, – рычит Манчи.
И я слушаю.
Слушаю.
Повожу головой в разные стороны и слышу.
Слышу дыру в Шуме.
Да быть этого не может!
Что-то очень странное притаилось там, в деревьях или еще где, вапщем в том месте, где мои уши и мозг не слышат Шума. Как бутто невидимый предмет, контур которого можно определить только по тому, как меняются очертания касающихся его предметов. Как бутто вода в форме чашки, но без самой чашки. Это дыра, и все, что в нее попадает, перестает испускать Шум, вапще перестает быть. Болотная тишина совсем другая, – тот же Шум, только тише городского. Но это… это похоже на контур пустоты, дыра, в которой весь Шум умолкает.
А такого не может быть.
Наш мир целиком состоит из Шума, из постоянного потока мыслей людей и всякой живности, которая встречается тебе на пути – виной тому микроб, которым спэки заразили нас во время войны, микроб, убивший половину мужчин и всех женщин, включая мою ма, микроб, который свел с ума всех оставшихся в живых мужчин и положил конец спэкам, когда спятившие мужчины взяли в руки оружие.
– Тодд?! – Манчи ни жив ни мертв от страха. – Что такое, Тодд? Тодд?!
– Ты что-нибудь чуешь?
– Чую тишину, Тодд, – лает Манчи сперва тихо, а потом все громче и громче: – Тихо! Тихо!
И в следующий миг тишина за спэкскими постройками начинает двигаться.
Кровь ударяет в голову с такой силой, что чуть не валит с ног. Манчи прыгает вокруг меня и тявкает, тявкает, как сумасшедший. Мне становится вдвое страшней, и я опять шлепаю его по заду («Ой, Тодд?»), пытаясь успокоиться.
– Нет на свете никаких дыр и никакой пустоты, – вслух говорю я. – Это не ничто, а что-то, ясно?
– Что-то, Тодд, – лает Манчи.
– Ты слышал, куда оно двинулось?
– Оно же тихое, Тодд.
– Ну ты меня понял.
Манчи принюхивается и делает шаг в сторону спэкских зданий, потом второй и третий. Значит, мы всетаки идем на поиски. Я медленно-медленно двигаюсь в сторону самого большого растаявшего мороженого и не спускаю глаз с покосившейся треугольной дверки: не высунется ли оттуда какая-нибудь тварь. Манчи нюхает дверь, но не рычит, поэтому я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь.
Внутри пусто. Потолок поднимается вверх примерно на еще один мой рост, пол грязный, увитый всякими болотными растениями, больше в комнате ничего нет. Никаких тебе дыр, пустоты и всякого такого.
Глупо, конечно, но я скажу.
А вдруг спэки вернулись?
Этого не может быть.
Дыры в Шуме тоже не может быть.
Значит, что-то из этих двух невозможностей – правда.
Манчи снаружи опять начинает что-то вынюхивать, поэтому я выхожу на улицу и направляюсь ко второму мороженому. На стене дома есть надпись, единственные написанные на спэкском языке слова, которые кто-либо когда-либо видел. Видимо, остальные не заслуживали такой чести. Буквы тоже спэкские, но Бен говорит, что читаются они «эс’пэкили» или вроде того. Если презрительно выплюнуть – а после войны их иначе не произносят, – получается «спэки». То есть «люди» по-нашенски.
Во втором здании тоже ничего нет. Я снова выхожу на болото и опять прислушиваюсь. Опускаю голову и слушаю, напрягаю все нужные части мозга и слушаю, слушаю.
Слушаю.
– Тихо! Тихо! – выпаливает Манчи и бежит прямиком к последнему мороженому. Я несусь следом, в голове опять стучит, потомушто дыра в Шуме именно там, да, она там.
Я ее слышу.
Ну, то есть не в прямом смысле слышу, но, когда я бегу к ней, пустота касается моей груди, тянет за руки, и в ней так много тишины, нет, не просто тишины, молчания, в ней так много невероятного молчания, что меня бутто рвет на части и я бутто потерял самое дорогое что у меня есть на этом свете, и я бегу и на глазах выступают слезы и грудь спирает и я никого не вижу, но все еще могу думать и из моих глаз брыжжут слезы, и глаза начинают плакать, черт они начинают плакать и я на минуту останавливаюсь, хватит реветь заткнись уже заткнись, но я теряю целую минуту, целую клятую минуту черт подери, я стою согнувшись в три погибели и за это время дыра уходит, ну конечно она ушла ее больше нет.
Манчи не знает что делать: то ли бежать за ней, то ли вернуться ко мне. Потом всетаки возвращается.
– Плачешь, Тодд?
– Заткнись. – Я хочу его пнуть и промахиваюсь. Нарочно.

Перевод с английского - Е. Романова.